«У лукоморья дуб зеленый…»
Из поэмы «Руслан и
Людмила»
У лукоморья дуб
зеленый;
Златая цепь на
дубе том:
И днем и ночью
кот ученый
Всё ходит по
цепи кругом;
Идет направо ‒
песнь заводит,
Налево ‒ сказку говорит.
Там чудеса: там
леший бродит,
Русалка на ветвях
сидит;
Там на
неведомых дорожках
Следы
невиданных зверей;
Избушка там на
курьих ножках
Стоит без окон,
без дверей;
Там лес и дол
видений полны;
Там о заре
прихлынут волны
На брег
песчаный и пустой,
И тридцать
витязей прекрасных
Чредой из вод
выходят ясных,
И с ними дядька
их морской;
Там королевич
мимоходом
Пленяет
грозного царя;
Там в облаках
перед народом
Через леса,
через моря
Колдун несет
богатыря;
В темнице там
царевна тужит,
А бурый волк ей
верно служит;
Там ступа с
Бабою Ягой
Идет, бредет
сама собой;
Там царь Кащей
над златом чахнет;
Там русский
дух… там Русью пахнет!
И там я был, и
мед я пил;
У моря видел
дуб зеленый;
Под ним сидел,
и кот ученый
Свои мне сказки
говорил.
1818‒1820
К Чаадаеву
Любви, надежды,
тихой славы
Недолго нежил
нас обман,
Исчезли юные
забавы,
Как сон, как
утренний туман;
Но в нас горит
еще желанье,
Под гнетом
власти роковой
Нетерпеливою
душой
Отчизны внемлем
призыванье.
Мы ждем с
томленьем упованья
Минуты
вольности святой,
Как ждет
любовник молодой
Минуты верного
свиданья.
Пока свободою
горим,
Пока сердца для
чести живы,
Мой друг,
отчизне посвятим
Души прекрасные
порывы!
Товарищ, верь:
взойдет она,
Звезда
пленительного счастья,
Россия вспрянет
ото сна,
И на обломках
самовластья
Напишут наши
имена!
1818
Узник
Сижу за решеткой
в темнице сырой.
Вскормленный в
неволе орел молодой,
Мой грустный
товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу
клюет под окном,
Клюет, и
бросает, и смотрит в окно,
Как будто со
мною задумал одно.
Зовет меня
взглядом и криком своим
И вымолвить
хочет: «Давай, улетим!
Мы вольные
птицы; пора, брат, пора!
Туда, где за
тучей белеет гора,
Туда, где
синеют морские края.
Туда, где
гуляем лишь ветер... да я!...»
1822
Птичка
В чужбине свято
наблюдаю
Родной обычай
старины:
На волю птичку
выпускаю
При светлом празднике
весны.
Я стал доступен
утешенью;
За что на бога
мне роптать,
Когда хоть
одному творенью
Я мог свободу
даровать!
1823
«Москва… как много в этом
звуке…»
Из романа «Евгений Онегин»
Москва... как
много в этом звуке
Для сердца
русского слилось!
Как много в нем
отозвалось!
Вот, окружен
своей дубравой,
Петровский
замок. Мрачно он
Недавнею
гордится славой.
Напрасно ждал
Наполеон,
Последним
счастьем упоенный,
Москвы
коленопреклоненной
С ключами
старого Кремля:
Нет, не пошла
Москва моя
К нему с
повинной головою.
Не праздник, не
приемный дар,
Она готовила
пожар
Нетерпеливому
герою.
Отселе, в думу
погружен,
Глядел на
грозный пламень он.
1823‒1830
«Уж небо осенью дышало…»
Из романа «Евгений Онегин»
Уж небо осенью
дышало,
Уж реже
солнышко блистало,
Короче становился
день,
Лесов
таинственная сень
С печальным
шумом обнажалась,
Ложился на поля
туман,
Гусей крикливых
караван
Тянулся к югу:
приближалась
Довольно
скучная пора;
Стоял ноябрь уж
у двора.
1823‒1830
«Зима!.. Крестьянин,
торжествуя…»
Из романа «Евгений Онегин»
Зима!..
Крестьянин, торжествуя,
На дровнях
обновляет путь;
Его лошадка,
снег почуя,
Плетется рысью
как-нибудь;
Бразды пушистые
взрывая,
Летит кибитка
удалая;
Ямщик сидит на
облучке
В тулупе, в
красном кушаке.
Вот бегает
дворовый мальчик,
В салазки жучку
посадив,
Себя в коня
преобразив;
Шалун уж
заморозил пальчик:
Ему и больно и
смешно,
А мать грозит
ему в окно...
1823‒1830
«Волшебница зима»
Из романа «Евгений Онегин»
Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл ‒
и вот сама
Идет волшебница зима.
Пришла,
рассыпалась; клоками
Повисла на
суках дубов;
Легла
волнистыми коврами
Среди полей,
вокруг холмов;
Брега с
недвижною рекою
Сравняла пухлой
пеленою;
Блеснул мороз.
И рады мы
Проказам
матушки зимы.
1823‒1830
«Если жизнь тебя обманет…»
Если жизнь тебя
обманет,
Не печалься, не
сердись!
В день уныния
смирись:
День веселья,
верь, настанет.
Сердце в
будущем живет;
Настоящее
уныло:
Всё мгновенно,
всё пройдет;
Что пройдет, то
будет мило.
1825
«Друзья мои, прекрасен наш
союз…»
Из стихотворения «19
октября»
Друзья мои,
прекрасен наш союз
Он как душа
неразделим и вечен ‒
Неколебим,
свободен и беспечен
Срастался он
под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни
бросила судьбина,
И счастие куда
б ни повело,
Всё те же мы:
нам целый мир чужбина;
Отечество нам
Царское Село.
1825
Зимний вечер
Буря мглою небо
кроет,
Вихри снежные
крутя;
То, как зверь,
она завоет,
То заплачет,
как дитя,
То по кровле
обветшалой
Вдруг соломой
зашумит,
То, как путник
запоздалый,
К нам в окошко
застучит.
Наша ветхая
лачужка
И печальна, и
темна.
Что же ты, моя
старушка,
Приумолкла у
окна?
Или бури
завываньем
Ты, мой друг,
утомлена,
Или дремлешь
под жужжаньем
Своего
веретена?
Выпьем, добрая
подружка
Бедной юности
моей,
Выпьем с горя;
где же кружка?
Сердцу будет
веселей.
Спой мне песню,
как синица
Тихо за морем
жила;
Спой мне песню,
как девица
За водой поутру
шла.
Буря мглою небо
кроет,
Вихри снежные
крутя;
То, как зверь,
она завоет,
То заплачет,
как дитя.
Выпьем, добрая
подружка
Бедной юности
моей,
Выпьем с горя;
где же кружка?
Сердцу будет
веселей.
1825
Няне
Подруга дней
моих суровых,
Голубка дряхлая
моя!
Одна в глуши
лесов сосновых
Давно, давно ты
ждешь меня.
Ты под окном
своей светлицы
Горюешь, будто
на часах,
И медлят
поминутно спицы
В твоих
наморщенных руках.
Глядишь в
забытые вороты
На черный
отдаленный путь:
Тоска,
предчувствия, заботы
Теснят твою
всечасно грудь.
То чудится тебе
1826
«Сквозь волнистые туманы…»
Из стихотворения «Зимняя
дорога»
Сквозь
волнистые туманы
Пробирается
луна,
На печальные
поляны
Льет печально
свет она.
По дороге
зимней, скучной
Тройка борзая
бежит,
Колокольчик
однозвучный
Утомительно
гремит.
Что-то слышится
родное
В долгих песнях
ямщика:
То разгулье
удалое,
То сердечная
тоска…
Ни огня, ни
черной хаты,
Глушь и снег…
Навстречу мне
Только версты
полосаты
Попадаются
одне…
1826
«Во глубине сибирских
руд…»
Во глубине
сибирских руд
Храните гордое
терпенье,
Не пропадет ваш
скорбный труд
И дум высокое
стремленье.
Несчастью
верная сестра,
Надежда в
мрачном подземелье
Разбудит
бодрость и веселье,
Придет желанная
пора:
Любовь и
дружество до вас
Дойдут сквозь
мрачные затворы,
Как в ваши
каторжные норы
Доходит мой
свободный глас.
Оковы тяжкие
падут,
Темницы рухнут
‒ и свобода
Вас примет
радостно у входа,
И братья меч
вам отдадут.
1827
«Еще дуют холодные ветры…»
Еще дуют
холодные ветры
И наносят
утренни морозы,
Только что на
проталинах весенних
Показались
ранние цветочки,
Как из чудного
царства воскового,
Из душистой
келейки медовой
Вылетала первая
пчелка,
Полетела по
ранним цветочкам
О красной весне
поразведать,
Скоро ль будет
гостья дорогая,
Скоро ли луга
позеленеют,
Скоро ль у
кудрявой у березы
Распустятся
клейкие листочки,
Зацветет
черемуха душиста.
1828
Полтавский бой
Из поэмы «Полтава»
Горит восток
зарею новой.
Уж на равнине,
по холмам
Грохочут пушки.
Дым багровый
Кругами всходит
к небесам
Навстречу
утренним лучам.
Полки ряды свои
сомкнули.
В кустах
рассыпались стрелки.
Катятся ядра,
свищут пули;
Нависли хладные
штыки.
Сыны любимые
победы,
Сквозь огнь
окопов рвутся шведы;
Волнуясь,
конница летит;
Пехота движется
за нею
И тяжкой
твердостью своею
Ее стремление
крепит.
И битвы поле
роковое
Гремит, пылает
здесь и там;
Но явно счастье
боевое
Служить уж
начинает нам.
Пальбой отбитые
дружины,
Мешаясь, падают
во прах.
Уходит Розен
сквозь теснины;
Сдается пылкий
Шлипенбах.
Тесним мы
шведов рать за ратью;
Темнеет слава
их знамен,
И бога браней
благодатью
Наш каждый шаг
запечатлен.
Тогда-то свыше
вдохновенный
Раздался
звучный глас Петра:
«За дело, с
богом!» Из шатра,
Толпой любимцев
окруженный,
Выходит Петр.
Его глаза
Сияют. Лик его
ужасен.
Движенья
быстры. Он прекрасен,
Он весь, как
божия гроза.
Идет. Ему коня
подводят.
Ретив и смирен
верный конь.
Почуя роковой
огонь,
Дрожит. Глазами
косо водит
И мчится в
прахе боевом,
Гордясь могущим
седоком.
Уж близок
полдень. Жар пылает.
Как пахарь,
битва отдыхает,
Кой-где гарцуют
казаки.
Равняясь,
строятся полки.
Молчит музыка
боевая.
На холмах пушки,
присмирев,
Прервали свой
голодный рев.
И се ‒ равнину
оглашая,
Далече грянуло
ура:
Полки увидели
Петра.
И он промчался
пред полками,
Могущ и
радостен, как бой.
Он поле пожирал
очами.
За ним вослед
неслись толпой
Сии птенцы
гнезда Петрова ‒
В пременах
жребия земного,
В трудах
державства и войны
Его товарищи,
сыны:
И Шереметев
благородный,
И Брюс, и Боур,
и Репнин,
И, счастья
баловень безродный,
Полудержавный
властелин.
И перед синими
рядами
Своих
воинственных дружин,
Несомый верными
слугами,
В качалке,
бледен, недвижим,
Страдая раной,
Карл явился.
Вожди героя шли
за ним.
Он в думу тихо
погрузился.
Смущенный взор
изобразил
Необычайное
волненье.
Казалось, Карла
приводил
Желанный бой в
недоуменье...
Вдруг слабым
манием руки
На русских
двинул он полки.
И с ними
царские дружины
Сошлись в дыму
среди равнины:
И грянул бой,
Полтавский бой!
В огне, под
градом раскаленным,
Стеной живою
отраженным,
Над падшим
строем свежий строй
Штыки смыкает.
Тяжкой тучей
Отряды конницы
летучей,
Браздами,
саблями звуча,
Сшибаясь,
рубятся сплеча.
Бросая груды
тел на груду,
Шары чугунные
повсюду
Меж ними
прыгают, разят,
Прах роют и в
крови шипят.
Швед, русский ‒
колет, рубит, режет.
Бой барабанный,
клики, скрежет,
Гром пушек,
топот, ржанье, стон,
И смерть и ад
со всех сторон.
***
Но близок,
близок миг победы.
Ура! мы ломим;
гнутся шведы.
О славный час!
о славный вид!
Еще напор ‒ и
враг бежит:
И следом
конница пустилась,
Убийством
тупятся мечи,
И падшими вся
степь покрылась,
Как роем черной
саранчи.
Пирует Петр. И
горд, и ясен,
И славы полон
взор его.
И царский пир
его прекрасен.
При кликах
войска своего,
В шатре своем
он угощает
Своих вождей,
вождей чужих,
И славных
пленников ласкает,
И за учителей
своих
Заздравный
кубок подымает.
1828
«Тиха украинская ночь…»
Из поэмы «Полтава»
Тиха украинская
ночь.
Прозрачно небо.
Звезды блещут.
Своей дремоты
превозмочь
Не хочет
воздух. Чуть трепещут
Сребристых
тополей листы.
Луна спокойно с
высоты
Над Белой
Церковью сияет
И пышных
гетманов сады
И старый за́мок
озаряет.
И тихо, тихо
всё кругом…
1828
Зимнее утро
Мороз и солнце;
день чудесный!
Еще ты
дремлешь, друг прелестный ‒
Пора,
красавица, проснись:
Открой сомкнуты
негой взоры
Навстречу
северной Авроры,
Звездою севера
явись!
Вечор, ты
помнишь, вьюга злилась,
На мутном небе
мгла носилась;
Луна, как
бледное пятно,
Сквозь тучи
мрачные желтела,
И ты печальная
сидела —
А нынче...
погляди в окно:
Под голубыми
небесами
Великолепными
коврами,
Блестя на
солнце, снег лежит;
Прозрачный лес
один чернеет,
И ель сквозь
иней зеленеет,
И речка подо
льдом блестит.
Вся комната
янтарным блеском
Озарена.
Веселым треском
Трещит
затопленная печь.
Приятно думать
у лежанки.
Но знаешь: не
велеть ли в санки
Кобылку бурую
запречь?
Скользя по
утреннему снегу,
Друг милый,
предадимся бегу
Нетерпеливого
коня
И навестим поля
пустые,
Леса, недавно
столь густые,
И берег, милый
для меня.
1829
.jpg)
«Октябрь уж наступил…»
Из стихотворения «Осень
(Отрывок)»
Октябрь уж
наступил ‒ уж роща отряхает
Последние листы
с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний
хлад ‒ дорога промерзает,
Журча еще бежит
за мельницу ручей,
Но пруд уже
застыл; сосед мой поспешает
В отъезжие поля
с охотою своей,
И страждут
озими от бешеной забавы,
И будит лай
собак уснувшие дубравы.
1833
«Унылая пора! Очей
очарованье!..»
Из стихотворения «Осень
(Отрывок)»
Унылая пора!
Очей очарованье!
Приятна мне
твоя прощальная краса ‒
Люблю я пышное
природы увяданье,
В багрец и в
золото одетые леса,
В их сенях
ветра шум и свежее дыханье,
И мглой
волнистою покрыты небеса,
И редкий солнца
луч, и первые морозы,
И отдаленные
седой зимы угрозы.
1833
«Люблю тебя, Петра
творенье…»
Из поэмы «Медный всадник»
Люблю тебя,
Петра творенье,
Люблю твой
строгий, стройный вид,
Невы державное
теченье,
Береговой ее
гранит,
Твоих оград
узор чугунный,
Твоих
задумчивых ночей
Прозрачный
сумрак, блеск безлунный,
Когда я в
комнате моей
Пишу, читаю без
лампады,
И ясны спящие
громады
Пустынных улиц,
и светла
Адмиралтейская
игла,
И, не пуская
тьму ночную
На золотые
небеса,
Одна заря
сменить другую
Спешит, дав
ночи полчаса.
1833
«Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»
Exegi monumentum.
Я памятник себе
воздвиг нерукотворный,
К нему не
зарастет народная тропа,
Вознесся выше
он главою непокорной
Александрийского
столпа.
Нет, весь я не
умру ‒ душа в заветной лире
Мой прах
переживет и тленья убежит ‒
И славен буду
я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть
один пиит.
Слух обо мне
пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня
всяк сущий в ней язык,
И гордый внук
славян, и финн, и ныне дикой
Тунгуз, и друг
степей калмык.
И долго буду
тем любезен я народу,
Что чувства
добрые я лирой пробуждал,
Что в мой
жестокий век восславил я Свободу
И милость к
падшим призывал.
Веленью божию,
о муза, будь послушна,
Обиды не
страшась, не требуя венца;
Хвалу и клевету
приемли равнодушно
И не оспоривай
глупца.
1836
Источники:
Комментариев нет:
Отправить комментарий